Кот Блед - Степнова Марина Львовна. Страница 1

Марина Степнова

Кот Блед

* * *

Бабушка

Жизнь похожа на подзорную трубу. Сперва ты долго смотришь в будущее, замирая, предвкушая, ищешь глазами свою дорогу, вымощенную желтым кирпичом, надеешься, спешишь, потому что там, впереди, ждет, самую чуточку подернутый туманом, великолепный дворец, и сад, и ворота, увитые небывалыми цветами. И ты все прибавляешь и прибавляешь шаг, пока не понимаешь вдруг, нет, даже не понимаешь, а всем собой чувствуешь, куда на самом деле спешишь. На том конце трубы, за линией горизонта, – смерть, твоя собственная, единственная, персональная. Больше впереди нет ничего. Совсем. Но поскольку ни осознать, ни принять это невозможно, труба волшебным образом переворачивается – и ты начинаешь вглядываться в собственное детство.

Этот переворот полон такого высокого милосердия, что хочется плакать.

Просторная комната на четыре окна. Пузатый телевизор на хрупких ножках. Монументальное трюмо. Диван под белым полотняным чехлом с подушками-валиками. Идеально заправленная кровать со сверкающими шарами – днем на нее смотреть нельзя, не то что присесть. Уложенные пирамидой подушки под кружевной накидкой. Кружево работы прабабушки Симы. Все женщины в нашей семье – рукодельницы. Традиция. Мережка, гладь, ришелье. Шов стебельчатый. Французский. Вперед иголку. Шелк. Шерсть. Радостная путаница мулине. На моих вышивках до сих пор не отличить от лица изнанку. Но плести кружева я уже не умею. Не успела.

А вот дочь моя отказывается брать в руки иголку. Я не неволю – зачем? Пусть делает то, что ей нравится, – но втихомолку грущу. Ткань целого рода потрескивает, истончается, ветшает.

Когда уходит традиция, все теряет всякий смысл.

Подоконники в комнате – в выхоленных, раскормленных цветах, поливать их – по сложной схеме, особым образом отстоянной и настоянной водой – наша с Лариской каждодневная обязанность. Снаружи, за окнами, – воронежское лето, многосложное, многоцветное, огненный пирог со всеми начинками сразу. Бабушкин палисадник привстает на цыпочки, заглядывает в дом – розы, розы, тигровые лилии, флоксы, снова розы. Пахнет цветами, выскобленным деревянным полом, нагретой за день землей и едва-едва, но все настойчивее – маттио́лой и табаком.

Скоро вечер.

Бабушка входит в комнату – маленькая, полная, быстрая, кудрявая. Старая – как и положено бабушке. На самом деле – чуть-чуть постарше меня сейчас. В руках у бабушки – два одинаковых дуршлага, белых, эмалированных, прохладных. В каждом – только что собранная клубника. Внизу – мелкая, совсем темная, спелая, наверху – покрупнее, рябая, с беловатыми носиками и бочками. Самая большая клубничина, громадная, бугристая, словно анатомическое сердце из маминой медицинской книжки, разрезана пополам. По одной половинке на каждый дуршлаг. Остальные ягоды можно не считать – их тоже поровну.

Бабушка с микронной точностью разрезает нам с Лариской на две части каждое яблоко, каждую грушу. Сливы разламывает надвое. Крыжовник и вишню кладет по счету. Счет огромный – мы с Лариской прожорливы, но даже если бабушке придется отсчитать по сотне ягод каждой, можно не сомневаться – она отсчитает.

Поровну – любимое бабушкино слово.

Бабушка – богиня справедливости.

Мы с Лариской получаем одинаковые подарки и одинаковые открытки, написанные идеальным круглым почерком школьной учительницы. Мы читаем одинаковые книжки (вечером), делаем одинаковые упражнения и примеры (до и после обеда), учим одинаковые стихи (по одному в день, чтобы память была хорошая). Еще мы вышиваем одинаковые салфетки – непременно гладью, чтобы развивать не только терпение, но и воображение.

На дворе – 1976 год. Бабушка – настоящий педагогический гений.

Она честно делает все, чтобы обе ее внучки были равны. Но даже у нее не получается.

Мы с Лариской накидываемся на клубнику, сок течет по подбородкам, по загорелым животам, по рукам – до самых локтей – ползут страшноватые кровавые дорожки. Ревниво и завистливо косимся друг на друга. Клубники, конечно, поровну, но стратегии-то разные. Можно слупить свой дуршлаг быстро, а можно – врастяжечку, не спеша. Можно начать с мелкой и закончить циклопической половинкой царь-ягоды, а можно – наоборот. Мы с Лариской – стихийные и принципиальные противницы равенства. Нам нравится соперничать.

Мы – разные. И точка.

Нам по пять лет – мы двоюродные сестры, погодки. Лариска высокая, я – коротышка. У меня – косы почти до колен, у Лариски – пушистое каре. Она – светлая. Я – темная. Она – от сына. Я – от дочки. Есть еще одна разница: Лариску бабушка любит сильнее. Это не проявляется никак и ни в чем, но я это чувствую. Знаю. И бабушка тоже знает. Возможно, ее стремление к абсолютной справедливости – от чувства вины.

Я в зените своей детской мудрости и потому понимаю в любви побольше взрослых. На бабушку я не обижаюсь. Она не виновата. Я сама люблю суп (куриный, с петрушкой и звездочками), а не борщ. Это не потому, что борщ невкусный, а – нипочему. И ни я, ни суп и ни борщ в этом точно не виноваты. Сердцу, как говорит бабушка, не прикажешь.

Мы с Лариской дружим, но и ссоримся, конечно, иначе – скучно. Хотя у бабушки особо не заскучаешь – наша летняя жизнь расписана поминутно. Все делается по распорядку – от подъема в восемь до отбоя в девять. Завтрак, занятия, игры, обед, тихий час (можно не спать, а просто тихонько лежать), снова занятия, работа в огороде или по дому, игры, снова занятия, ужин, чтение, спать. С четырех лет мы умеем не только вышивать, но еще и читать и считать, знаем таблицу умножения, определяем время по настоящим часам (бабушка выделила каждой по увесистому будильнику) и чистим настоящую картошку настоящими острыми ножиками. Бабушка научила нас всему, что есть мы.

Сама она вставала в пять утра – всегда. Два палисадника с ягодами и цветами, огород, сад, куры. С сентября до мая – еще и уроки, стопки школьных тетрадей, в клеточку, в полосочку, с промокашками, розовыми, рыхлыми, я всегда мечтала стянуть хоть одну, но так и не рискнула. Бабушка умела и успевала все: колола дрова, таскала воду с колонки, поливала, вскапывала, окучивала, собирала, опускала в погреб, солила, квасила, варила, сушила.

Всё – одна. Сама. Дед умер рано. Совсем молодой.

Каждое утро мы с Лариской просыпались от жирного золотого запаха теста. Бабушка всегда жарила на завтрак пышки, оладушки или сырники. Сметана в миске. Простокваша глыбками. Сырники я любила больше всего, они были особенные, загорелые, тягучие внутри.

Сколько я ни пыталась, так и не смогла потом приготовить такие ни разу. За всю жизнь. И у мамы такие не получались. Только у бабушки. Самая вкусная в мире жареная картошка. Янтарные кубики тыквы в чугунке, посмотришь на свет – почти прозрачные, а на вкус – совершенно цукаты. Голубцы, спеленутые как младенцы. Пшенная каша. Русская печка. Керосин в канистре. В се́нцах – закопченный керогаз.

Стройная кристаллическая решетка огромного дня, сверкающая, незыблемая, иногда чуть сдвигалась, но основа, колыбель мира, все равно оставалась на месте. Просто время от времени мы ходили в гости к бабушкиным подругам – снимать пробу с нового варенья или знакомиться со щенком. Или на кладбище, к дедушке и другим нашим. Еще – в библиотеку, за свежими книжками. Это немного меняло расписание, но неизменно в нем находилось несколько часов нашего собственного, детского времени, в котором нет правил и запретов и можно играть во что угодно или просто валяться под старой грушей, уставившись в пятнистую солнечную крону или дрессируя нерасторопного жука.

Самые лучшие часы моей жизни.

Раз в неделю, в воскресенье вечером, бабушка просматривала телевизионную и радиопрограмму и синими строгими галочками отмечала то, что стоит послушать и посмотреть. В нужный час в комнате появлялись три табуретки. Большая, в центре, для бабушки, две маленькие, одинаковые, по краям, – для нас с Лариской. Я совершенно не помню, что именно мы смотрели, наверно мультики или детское кино, телевизор всегда был для меня скучнейшей и малопонятной штукой, но до сих пор ощущаю щекой бабушкину прохладную руку. Короткий ситцевый рукав. Родинка повыше локтя. Украденная ласка. Прижаться. Притиснуться.