Тени южной ночи - Устинова Татьяна Витальевна. Страница 6
– Что вы говорите? – опять уточнила Инна.
– Ничего, – буркнула Маня. – Я молчу. Вам послышалось.
– А как же говорить-то?
Маня вздохнула.
В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша – видимо, нынче правильно говорить «гримерка» – вышла, чтоб узнать, «когда начнут».
Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.
Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.
Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…
Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.
Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.
Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.
Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».
Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.
Маня вытянула шею и тоже посмотрела.
Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.
Борода торчала, как у казненного стрельца.
Рядом на полу валялась диванная подушка.
Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.
– Стойте! – закричала Маня Поливанова. – Стойте, что вы делаете?!
И стала протискиваться вперед.
Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.
Все отшатнулись в разные стороны.
Маня подошла и наклонилась.
Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.
– Вызывайте все службы, – отчеканила Маня. – Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.
Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.
– Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!
– Еще не хватает!
– Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось – прокуратура, врачи, менты, следаки!..
– Маня, прошу тебя говорить по-человечески.
– Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!
– Ты писатель. – Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. – Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.
– Что вы, – перепугалась писательница Покровская, – не нужно себя посвящать… заботам…
– Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.
– Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.
– Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.
– Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!
– Да, – вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. – Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.
– Чего не понимать?! – тяжко поразилась Маня. – Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?
– Станок первопечатника – это я, – продолжала Анна тем же тоном. – Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!
Маня смотрела на издательницу во все глаза.
Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.
– Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.
– Кто… не станет? – осторожно спросила Маня.
Анна махнула рукой с досадой:
– Какие глупости ты спрашиваешь!
– И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?
– Вселенная, – отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. – Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.
Воцарилась пауза.
– Анна Иосифовна, – наконец заговорила изумленная Маня. – Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?
– Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.
…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!
– Видишь ли, – продолжала издательница, – я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?
– Куда – сюда? В издательство?..
– Нет, в наш мир. В нашу жизнь.
Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову – признак крайней растерянности и душевной смуты.
Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.
Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.
– Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.
– Чего именно?
– Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?
Анна перевела на нее взгляд.
– Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.
– Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?
– Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.
– Да, но Алекс утверждает, что моя писанина – треш для болванов!
– Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.
– И что мне давно нужно бросить писать!
– Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.
– Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!
– Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.
– Зачем?! Алекс говорит, что…
– Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.
– Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.
– Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!
Маня совсем растерялась.
И призналась:
– Я не знаю.
– Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.
Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.