Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей. Страница 17

Я хотел рявкнуть на него и согнать на пол, но не успел. Егорьев, не отрываясь от нарезки зелени, спокойно вытянул руку и мягко, но очень веско упёрся указательным пальцем прямо в пушистую кошачью грудь, останавливая продвижение диверсанта.

— Шалишь, братец, — произнёс капитан ровным глубоким голосом. — Дисциплину нарушаешь. На камбузе воровать не положено, всему своё время.

Я ожидал, что Боцман сейчас выпустит когти или злобно зашипит, характер у него был тот ещё, да и чужаков он не жаловал, но нет. Рыжий бандит замер, удивлённо посмотрел на офицера, затем послушно убрал лапу и чинно уселся на краю стола, аккуратно обернув хвост вокруг лап. Стало быть, признал старшего по званию.

— Поразительное животное! — усмехнулся Егорьев, вытирая руки полотенцем. — Взгляд уж больно умный. У нас на клипере в своё время жил похожий, тоже боевой был, крыс давил знатно.

— Это мой напарник, — с невольной гордостью ответил я. — Боцманом зовут. Он тут всю местную фауну в страхе держит.

— Боцман? Звание обязывает, — капитан одобрительно кивнул коту, а затем перевел взгляд на кипящий котелок. — Ну что ж, Владимир Иванович, пусть потомится минут десять на слабом жару, чтобы картофель сок дал, и можно накрывать на стол. А пока, может, покажешь своё заведование? Любопытно взглянуть, как тут у вас служба устроена. Умеете порядок держать?

— С удовольствием, Евгений Романович, — кивнул я. — Заодно и аппетит нагуляем.

Оставив уху тихо побулькивать на слабом жару, мы вышли из кухни. Я взял масляную лампу, и мы неспешно двинулись по винтовой лестнице.

Начали с низов. Спустившись на первый этаж, капитан остановился и внимательно осмотрелся. Его взгляд сразу зацепился за белые ровные стены. Он провёл крепким пальцем по сухой поверхности, растёр невидимую пылинку.

— Известь? Свежая, — утвердительно произнёс он. — Грамотно. Сырость и плесень — первые враги на море, от них и чахотка, и цинга. Сами обжигали?

— Так точно, — ответил я, невольно переходя на уставной тон рядом с этим человеком. — Ракушки в печи калил. Долгое дело, но результат того стоит, без сухого угла тут быстро сгниёшь.

Егорьев одобрительно хмыкнул и подошёл к моему импровизированному рабочему месту, где я аккуратно сложил остатки дров и мелкий инструмент. Его внимание привлек мой «котопёс», гибрид топора и мотыги, которым я рубил мачту.

Капитан взял его в руки, покрутил, оценивая баланс, провёл большим пальцем по деревянному клину, намертво зафиксировавшему металл на нестандартном черенке.

— А это что за диковина? Центр тяжести смещён, но сидит намертво.

— Голь на выдумки хитра, Евгений Романович, — усмехнулся я. — Родное топорище в печи сгорело при форс-мажоре, остался собственно сам топор, вот и пришлось насаживать на черенок от мотыги. Специнструмент, так сказать.

— Форс-мажор, говорите? — капитан аккуратно положил топор на место. — Русский мужик из топора кашу сварит, а из мотыги топор сделает. Хвалю, смекалка на флоте порой важнее Устава.

Рядом, прислонённая к стене, стояла удочка. Егорьев наклонился, присматриваясь к медному бандажу на месте трещины. Я видел, как его глаза отмечают ровные, плотно пригнанные друг к другу витки проволоки и аккуратную каплю смолы на узле.

— Тонкая работа, — серьёзно сказал он, выпрямляясь. — Рука у Вас твёрдая, Владимир Иванович, сразу видно мастерового человека. На заводе служили?

— Сорок лет у токарного станка отпахал, — с гордостью, которой давно не испытывал, ответил я. — Шестой разряд.

Егорьев чуть нахмурился, явно пытаясь примерить незнакомый термин к флотским табелям о рангах. Я спохватился, сообразив, что говорю мерками, которых в его времени ещё не существовало.

— Высшая квалификация, Евгений Романович, — с улыбкой пояснил я, переводя на понятный ему язык. — Старший мастеровой. У нас брак не проходил.

— А-а, вот оно что⁈ Тогда моё искреннее почтение, старший мастеровой, — лицо Егорьева снова озарилось тёплой улыбкой. — Оно и видно, порядок вокруг Вас не из-под палки держится, а из уважения к ремеслу. Пойдёмте-ка наверх, поглядим на вашу вахтенную.

Мы миновали жилой этаж и поднялись на четвёртый. Здесь было прохладнее, ветер гудел за окнами, но внутри царили идеальная тишина и чистота. Я успел навести тут порядок, как всегда стерев с утра пыль. Старые карты аккуратно лежали на полках, а латунные детали механизмов и петли на окнах тускло поблёскивали в свете кристалла.

Егорьев прошёлся по круглой комнате, заложив руки за спину и, остановившись у рабочего стола, посмотрел на судовой журнал, лежащий строго по центру, на вычищенные до блеска запасные маслёнки. Затем подошел к окну и вгляделся в бескрайнюю водную гладь за стеклом.

— Удивительное место! — тихо произнёс капитан. — Плывешь по этому океану, и кажется, что он скрывает в своих глубинах миры, невиданные умом человеческим.

— Это точно, — кивнул я, вспомнив недавнюю встречу в гроте. — Знаете, Евгений Романович, мне этот океан со всеми его чудесами порой напоминает легенду о Садко, будто на дне и впрямь целое подводное царство сидит.

Лицо капитана вдруг оживилось, в глазах мелькнула искра светлой ностальгии.

— «Садко»? Вы тоже знали Николая Андреевича? Талантливейший человек, доложу я вам! Мы ведь с Корсаковым по Морскому ведомству пересекались, он тогда инспектором музыкантских хоров флота служил. А опера его чудо как хороша! Я ему так прямо и сказал, когда довелось свидеться. Но он человек исключительной скромности, похвалу принимать совершенно не умеет, смущался жутко.

Я замер, переваривая услышанное. Николай Андреевич? Для меня это строгий портрет из школьного кабинета музыки и великая фамилия на театральной афише, классик, исторический монумент, а для человека, стоящего сейчас передо мной, просто старший сослуживец, с которым можно запросто поздороваться за руку и обсудить новую постановку. Вот она, теория пяти рукопожатий в действии, только прошивающая насквозь толщу времени.

— Удивительное дело, — только и смог вымолвить я, искренне покачав головой. — Слышать о таком человеке вот так, вживую, как о добром знакомом… Впечатляет, Евгений Романович.

Егорьев тепло улыбнулся своим воспоминаниям, провёл пальцем по отполированной латунной задвижке окна и снова повернулся ко мне.

— Знаете, Володя, — в его голосе зазвучала глубокая душевная теплота. — Маяк — это ведь не просто башня с огнём, это маяк души. По тому, как человек содержит свой пост в одиночестве, когда над ним нет начальства, сразу видно, чего он стоит, — он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я повидал много матросов. Иных нужно каждый день в шею гнать, чтобы медь драили, а у вас служба идёт как на линейном корабле перед императорским смотром. Вы, Владимир Иванович, человек обстоятельный, надёжный механизм. На таких людях, признаться, вся Россия-матушка держится, и здесь, в этом… океане, такие люди на вес золота.

Слова капитана легли на душу горячим компрессом. Мне не нужны ни ордена, ни грамоты, и одобрение настоящего профессионала, командира боевого корабля, значило для меня больше, чем любые похвалы в прошлой жизни. Я просто делал то, что должен, но услышать, что это правильно от человека такого калибра дорогого стоило.

— Стараемся, господин капитан первого ранга, — негромко ответил я. — Законы физики и порядка везде одинаковы, что в Москве, что посреди океана.

Егорьев довольно рассмеялся, похлопав меня по плечу.

— Истинно так, братец! Истинно так. Ну, инспекция пройдена на «отлично», а теперь, чует моё сердце, картошечка наша уже подошла. Прошу к столу, смотритель!

Мы начали спускаться обратно на кухню, навстречу густому, сводящему скулы аромату готовой ухи, и я чувствовал, что мы разговариваем уже не просто как гость и хозяин, а как два человека, понимающие друг друга с полуслова.

Зайдя туда, мы обнаружили, что уха поспела. Пар стоял столбом, густой, душистый, перебивающий все тревоги этого странного мира. За окном гудел холодный ветер, с силой ударяясь о каменные стены Маяка, а здесь, у раскаленной печи, было тепло, светло и по-человечески спокойно. Идеальный контраст, от которого еда казалась ещё вкуснее. Горячий наваристый бульон обжигал губы, но оторваться от ухи было решительно невозможно.