Уснуть - Тейлор К. Л.. Страница 6

– Да дайте же ей пройти! – Он поднимает руку и отмахивается от очередной камеры перед моим лицом. – Прочь! Прочь с дороги, придурки.

Тони выводит меня из толпы, и я отчаянно ищу глазами маму и Алекса, но они застряли в толпе у дверей здания суда.

– Анна! Анна! – Блондинка лет сорока в розовой блузке и черном стеганом жилете протискивается ко мне и подносит диктофон прямо к моему лицу. – Что скажете насчет приговора? Два года тюрьмы за двоих ваших коллег?

Я смотрю на нее и от шока не могу вымолвить ни слова, но она думает, что привлекла мое внимание, и продолжает закидывать меня вопросами:

– Вы вернетесь на работу в «Торнадо медиа»? Там, на суде, с вами был ваш парень?

– У вас проблемы со сном, да? – спрашивает кто-то еще.

Я оборачиваюсь, чтобы понять, кто задал этот вопрос, но по ступенькам здания суда на нас надвигается волна людей – десятки мужчин в костюмах, фотографы в джинсах и анораках, брюнетка в ярко-красном жакете, пожилая дама с завитыми седыми волосами, моя мама, вся красная от волнения, и Алекс, стоящий поодаль, осунувшийся и ошарашенный.

Блондинка слегка толкает меня локтем:

– Анна, вы чувствуете свою вину?

– Что? – Каким-то образом Тони слышит ее вопрос среди всеобщего гула. Он резко останавливается, и кто-то врезается мне в спину. – Что, черт возьми?

Толпа вдруг замирает, будто ее поставили на стоп-кадр.

Блондинка натянуто улыбается Тони:

– Вы мистер Уиллис, верно?

– Вообще-то мистер Филдинг, а вы кто?

– Анабель Чанс из «Ивнинг стэндерд». Я спросила вашу дочь, чувствует ли она ответственность за случившееся.

Шея отчима становится багровой на фоне белого воротничка рубашки.

– Вы что, издеваетесь? – Он оглядывает толпу. – Нет, ну вы слышали?

– Это всего лишь вопрос, мистер Филдинг. Анна… – Она пытается всучить мне визитку. – …если захотите поговорить об этом, просто свяжитесь…

Тони отталкивает ее руку.

– Вы переходите всякие границы. По-хорошему прошу: прочь с дороги.

Мама и Алекс стараются прикрыть нас, словно два щита. Алекс идет рядом со мной, мама рядом с Тони, и все вместе мы наконец сбегаем от гудящей и безумствующей толпы.

– Солнышко, есть салфетки? – спрашивает мама, когда мы подходим к машине. – У тебя тушь размазалась.

Я дотрагиваюсь до своего лица и с удивлением понимаю, что оно все в слезах.

– Да, должны быть…

Я засовываю руку в карман и нащупываю мягкую пачку «Клинекс». Но рядом с ней есть что-то еще – твердое, с острыми углами, чего сегодня утром там не было. Это открытка. На синем фоне виднеются белые слова, которые выстраиваются в форму кинжала. Чем ближе к острию лезвия, тем краснее становится надпись, внизу единственная капля крови падает на название: «Макбет».

– Что это? – спрашивает мама, когда я переворачиваю открытку.

Я пожимаю плечами:

– Не знаю.

На обороте крупными витиеватыми буквами выведены два слова:

Я по очереди смотрю на маму, папу и Алекса:

– Ее положил кто-то из вас?

Они качают головами. Снова перевернув открытку, я читаю надпись:

Я помню эту цитату из «Макбета» со старшей школы. Макбет говорит с леди Макбет об ужасных вещах, произошедших с тех пор, как он убил короля Дункана.

– Анна? Все хорошо? – спрашивает Алекс. – Ты побледнела.

Я оглядываюсь на здание суда и толпу безликих людей вокруг него.

– Кто-то подложил открытку мне в карман.

– Надеюсь, не та чокнутая журналистка? – говорит Тони. – Если это сделала она, я позвоню им в редакцию. Не допущу, чтобы она тебя изводила.

– Дай-ка посмотреть. – Алекс заглядывает мне через плечо и вчитывается в надпись. – Это Шекспир?

– Да. Макбет рассказывает своей жене о том, что слышал голос. Тот сказал, что Макбет больше никогда не сможет уснуть.

– Какой ужас. – Мама слегка поеживается. – Кто мог подложить тебе такое?

– Ну-ка, дай сюда. – Тони берет открытку у меня из рук, рвет ее на мелкие кусочки и выбрасывает в водосток. – Все. Ее больше нет. Анна, милая, даже не вспоминай о ней.

По пути домой никто не говорит о случившемся, но мысли об открытке не дают мне покоя.

7

Стив Лэнг склоняет голову и крестится, сидя на корточках у могилы сына. Он не католик, но ему кажется, что перекреститься все же нужно. Чтобы проявить уважение. Он дотрагивается до могильного камня, проводит рукой по холодным буквам, которые складываются в имя сына. Стива захлестывают боль и злоба. Он никак не может до конца поверить в то, что тело его ребенка лежит здесь, в двух метрах под ним. Этого не может быть. Как такое возможно? Фредди был молод и крепок, три раза в неделю ходил в спортзал, каждую субботу играл в сквош. В детстве он переболел ветрянкой. Сломал руку, когда упал с горки. Но, в отличие от многих детей, он никогда не плакал и не хныкал. Фредди был здоров как бык и редко пропускал школу. Лишь один раз Стиву пришлось отвезти его в больницу: Фредди так сильно напился на вечеринке по случаю пятнадцатилетия приятеля, что влетел в стеклянную дверь и отключился. Когда он пришел в себя, то заявил, что кто-то подлил алкоголь ему в стакан. По тому, как дрожали его губы, Стив понял, что сын лжет, но не мог не восхититься его находчивостью. Иногда Фредди вел себя как самый настоящий засранец, внаглую пытаясь оправдаться. А еще он был слишком громким – весь дом сотрясался от его раскатистого голоса – и неуклюжим. Стив уже сбился со счета, сколько раз он кричал: «Можно потише, черт возьми!» – когда сын врывался домой поздно вечером, хлопая дверцей посудомоечной машины или гремя кастрюлями и сковородками в надежде приготовить перекус после очередной попойки с друзьями. Но Стив никогда не сердился на него, по крайней мере, всерьез. Фредди был единственным, что осталось у него после смерти Джулиет. Чертов рак забрал у ребенка маму за пять дней до его одиннадцатилетия. Если бы рак был человеком, Стив сделал бы из него отбивную, превратил бы его лицо в кровавое месиво.

Дома теперь тихо. Так зловеще тихо, что ему хочется врубить стереосистему и заорать во весь голос. Вот что хуже всего в смерти – тишина, которую она оставляет после себя. Но только не в голове Стива, там ей нет места. Иногда ему кажется, что он сходит с ума, мысли жужжат, словно осы. Они ненадолго утихли, когда Стив планировал похороны и готовился к суду, но потом загудели с новой силой, гораздо громче и злее, чем раньше. Он никак не смирится с собственным бессилием. Он не смог спасти Фредди. Схватить скальпель, вскрыть грудную клетку сына, сделать прямой массаж сердца и тем самым запустить его. Ускорить полицейское расследование. Обратиться в суд, выступить перед судьей или присяжными с чем-то кроме заготовленной речи свидетеля. У него забрали сына, и он ни черта не смог с этим поделать. «Доверьтесь нам, – сказали ему в полиции, – и не мешайте работать». Вот только они палец о палец не ударили. Ни полиция, ни прокурор, ни треклятый судья.

Стив обводит пальцем выбитые на камне даты: дату рождения и дату смерти. Двадцать четыре. Всего двадцать четыре года. На похоронах священник говорил что-то о вечном сне, и это ужасно его рассердило. Смерть не похожа на сон. Она не приносит тебе покоя. Ты не видишь сны и не можешь проснуться. Беспросветное отчаяние поглотило Стива, когда последний из пришедших на похороны ушел с кладбища. Большинство из них больше никогда не придут на могилу Фредди. Друзья и близкие, конечно, будут скучать по нему, но они продолжат спокойно жить дальше, а вот жизнь Стива как будто встала на паузу.