Цветы молнии - Скотт Джей Тодд. Страница 6

Почти всегда.

Тем не менее ей тяжело не содрогаться и не охать при виде следов на руках Эбби. От кончиков пальцев к запястью, а затем – к локтю поднимаются тонкие ветвящиеся линии, похожие на ожоги. Линнея не сразу догадывается, что этот узор повторяет подкожную капиллярную сетку, как будто кровь загорелась безжалостным пламенем прямо внутри. Линнея не знает, какая патофизиология здесь сработала, не может объяснить, откуда взялись такие следы и почему до сих пор не исчезли, ведь из Эбби Уолден слили всю кровь. Полностью.

– Я знаю, – говорит Джерри Ли, заметив, что Линнея навела объектив айфона на руки Эбби и снимает их крупным планом. – Вернее, лучше сказать, что не знаю.

Джерри Ли – коренастый смуглый мужчина с маленькими темными глазками и длинными волнистыми, неестественно светлыми волосами; такие нелепые прически давно никто не носит. Он похож на безнадежно стареющего гитариста из южной рок-группы. Линнея знает, что у него нет медицинского образования, а до назначения на пост окружного коронера он двадцать лет заведовал похоронным бюро. Джерри и теперь продолжает там подрабатывать, когда в морге Миссисипи не так много мертвых тел, которые нужно исследовать. На патологоанатома или судебного медика Джерри даже для галочки не учился, но, как и Линнея, на трупы насмотрелся достаточно. Пожалуй, слишком насмотрелся.

– Не знаю, откуда у девочки такие отметины, и не знаю, как они называются. – Он осекается, пожимает плечами и смотрит на свои собственные мясистые, покрытые мозолями ладони. – Пока вы сюда не приехали, я понятия не имел, как ее звать.

– Посмертные? – спрашивает Рио из угла, где до сих пор молча стоял, скрестив руки на груди так, чтобы куртка «Кархартт» скрывала татуировки, которые у него до самых запястий.

У Эбби Уолден тоже есть наколки. На плече – бабочка с гигантскими крыльями, на левом бедре – крошечный улыбающийся череп, а на правом – единорог в ковбойской шляпе, вставший на дыбы.

Линнея осторожно оттягивает нижнюю губу Эбби – там обнаруживается надпись «слабо́?».

Отец девушки объяснил, что она набила это незадолго до побега из дома и даже не пыталась скрывать.

Джерри Ли переводит взгляд с Рио на Линнею и обратно, гадая, к кому обращен вопрос.

– Ну, что ж, мне кажется, она так прогорела, когда умерла. Ее сюда привезли, подозревая передоз. Хотя на передоз не похоже.

Однозначно не он, думает Линнея.

– Там, где ее нашли, ничего не горело, – уточняет коронер. – По крайней мере, я ничего такого не увидел ни на месте, ни в полицейском отчете.

Эбби нашли неделю назад примерно в сорока милях отсюда, в зоне отдыха Норт-Фолк-Коул-Крик. Линнея и Рио тогда были еще в Нашвилле – бежали по ускользающему следу девушки.

И вот сейчас Линнея не может отвести глаз от пугающе красивых, нереальных узоров – тоже своего рода татуировок, запечатлевших один-единственный жуткий момент, как на старых фотографиях. Она не в силах представить, сколько жара, энергии и давления понадобилось, чтобы так изрисовать кожу Эбби.

Зато представляет, что́ эти линии ей напоминают – давно знакомые образы и картины, которые, похоже, останутся у нее в голове до конца жизни. Линнея и сама была героиней таких сюжетов.

– Следы борьбы, – говорит она, убирает айфон и накрывает Эбби простыней. – Она получила эти раны в борьбе с убийцей.

Через десять минут они с Рио сидят в прокатном «Эксплорере» и смотрят, как Джерри Ли под дождем закрывает морг. В зубах у коронера зажата очередная сигарета.

– Ты ему приплачиваешь? – интересуется Линнея.

Сенатор Уолден отошел от дел, растерял былое влияние, тем не менее остался при больших деньгах. И велел своим сыщикам найти дочь любой ценой.

– Да, и щедро. – От Рио разит табачным дымом. Дым облаком окружает Адана, повисает между ними. – Как в отель приедем, вечером позвоню Уолдену.

– Подожди лучше до завтра. Мне надо привести мысли в порядок. Тогда и наберем. Вместе.

Рио кивает. Когда нужно, он может быть очаровательным, общительным и теплым, но это нетипичная для него температура. Обычно он градуса на три холоднее: стоит им остаться вдвоем, наедине, как в нем проявляется настоящий тихий интроверт. Однажды Адан признался: с ней он может быть собой, ведь в ее обществе ему спокойно и комфортно, она нормально воспринимает молчание и не пытается его нарушить. Впрочем, Линнея всегда говорила за них обоих. Рио любит сдерживать эмоции, а Линнея – выплескивать их, выливать на него, причем постоянно. Он – пассивность, она – движение, она постоянно в движении. Даже сейчас, несмотря на лекарства, заглушающие множество навязчивых образов и голосов, ей нравится чем-то занимать руки: она вечно что-то вертит, играет с ручкой. Мозг ей тоже надо загружать, чтобы не зацикливаться на чем-нибудь и не накручивать себя.

– Хочешь обсудить?

Она давно гадала, когда он предложит обдумать вероятную цепочку событий, из-за которой Эбби сейчас лежит под простыней на прозекторском столе в морге.

– Не очень, – коротко отвечает Линнея. Вздыхает, аккуратно массирует веки, виски – неосознанный жест и нехорошая новая привычка, от которой никак не избавишься. – Ну да ладно. Что ты думаешь насчет тех отметин?

Рио вглядывается темными глазами в дождь и наконец выдает:

– Мировое дерево.

– А что это?

– Иггдрасиль. Мировое дерево. Из скандинавской мифологии или космологии. Что-то вроде символа. Огромное священное дерево, которое соединяет, ну… все, – пожимает плечами он. – Других ассоциаций у меня нет.

Символ. Тотем. Послание.

– И откуда ты столько всего знаешь? – качает головой Линнея.

На губах Адана появляется привычная неуловимая улыбка.

– Я читаю. Много читаю. – Рио что-то ищет в смартфоне, отправляет ей, и ее мобильный вскоре тихонько дзинькает. У напарников по два телефона: один – для всех, другой – личный, только для них. Такая система принята в ФБР, и они, уйдя оттуда, не захотели ее менять, даже пока Линнея лежала в больнице. Даже пока они не знали, вернется ли она к работе. – Прислал тебе кое-какую инфу.

– Потом посмотрю, – отмахивается Линнея. – Мне нужно в душ. Мне нужно выпить. Мне нужно позвонить Дэну и детям.

Рио убирает мобильный. Вроде хочет что-то сказать, затем передумывает и меняет тему.

– Тогда здесь мы закончили. – Никаких вопросительных интонаций.

– Мы нашли, что искали. – Линнея заводит «Эксплорер». – Пора домой.

Глава 4

– В магазине не было всего, что ты просил, но, надеюсь, тебе пока и этого хватит, – говорит Энди Стивену, вручая ему стопку книг и журналов по садоводству, купленных в Тусоне. Смотрит, как он водружает их на стол возле трейлера и раскладывает, словно пасьянс.

После того как в Стивена Чао ударила молния, мир для него стал лишь картинкой из цветных линий.

Однажды Стивен поведал Энди: у него такое ощущение, будто он видит все через странную плотную голограмму, словно жизнь превратилась в виртуальный конструктор. Стивен никогда не интересовался математикой или компьютерами, разве что видеоиграми. А потом молния пробила дырку в его левом глазу, и мужчину на два месяца погрузили в искусственную кому. Очнулся он с перепрошитым мозгом, способным членить действительность только на геометрические фигуры и сложные формулы.

Сначала Стивен взялся доказывать гипотезы Римана и Коллатца [9]. Теория музыки тоже подчиняется математическим законам, и он вдруг обнаружил, что умеет играть на фортепиано: развитая благодаря компьютерным играм координация пригодилась, когда он нажимал на черные и белые клавиши «Стейнвея». На какое-то время у него еще развилась графемно-цветовая синестезия: при взгляде на некоторые числа Стивен видел цвета. Четверка была зеленой, семерка – фиолетовой. Светящиеся линии и цифры, загадочная музыка, математика в голове… Он жил словно в яркой видеоигре, навечно запертый в виртуальной реальности.