Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван. Страница 16

Я остановился, тяжело дыша. Рука дрожала. Я выжил, черт побери! Выжил, чтобы вернуться к Астрид и своему ребенку!

Ветер шумел в голых ветвях, а где-то далеко, у города, лаяли собаки, почуяв смерть.

Я отбросил камень в сторону, попытался встать и почувствовал резкую боль в левой ноге. Опустил взгляд. Штанина ниже колена была разодрана, а из длинного рваного пореза сочилась кровь, заливая сапог. И когда эти гады успели? В горячке боя не замечаешь таких вещей.

Я отполз в сторону, прислонился спиной к ближайшему ясеню и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу, разорвать грудь, улететь в ночное небо к равнодушным звёздам.

Вокруг смердело железом, дерьмом и выпущенными кишками. Меня выворачивало наизнанку. Сухие спазмы сотрясали тело, но желудок был уже пуст: наружу выходила только жёлтая, горькая слизь.

Кто мог знать, что я пойду к вёльве именно сегодня, именно в эту ночь, когда луна стоит в зените, а ветер дует с севера, принося запах льда и камня? Я сам не знал этого до того самого мгновения, как вышел из дома.

Значит, следили.

Значит, ждали не у хижины старухи, не у тропы, ведущей к её проклятому жилищу, а у моего дома, у дверей, за которыми спала Астрид с нашим нерождённым ребёнком. Видели, как я вышел, закутавшись в волчий плащ. Проследили через весь город, через ворота, через рощу, где деревья стоят голые, как скелеты, и каждый шаг слышен за версту. И устроили засаду здесь, на обратном пути, в самом тёмном месте, где тропа сужается, а ветви нависают над головой, закрывая луну.

Профессионально — ничего не скажешь!

Холодная волна страха пробежала по спине: что-то мерзкое и костлявое сжало сердце…

Астрид и мой ребёнок теперь были под угрозой…

Незнакомцы знали, где я живу. Знали, что я ушёл один. И если они такие умные, если у них хватило терпения ждать в лесу неизвестно сколько часов, они могли…

Я открыл глаза и рванулся вперёд, забыв о боли, и едва не упал — ногу прострелило острой невыносимой болью, напоминая о том, что я обычный человек из плоти и крови.

С трудом я заставил себя вернуться к трупам.

Обычные северяне, каких тысячи. Одинаковая одежда: грубые шерстяные штаны, куртки из некрашеного сукна, поверх — тяжелые меховые плащи из шкур. Никаких отличительных знаков. Никаких колец с печатками, никаких амулетов, по которым можно опознать род или хозяина. Ничего.

Я обыскал кошели на поясах, заглянул за голенища сапог. У старшего нашёл горсть серебряных монет, похожие на арабские дирхемы. Они были стёрты от долгого хождения. Такие были у каждого второго, кто хоть раз ходил на юг. У младшего вообще ничего не нашел, кроме куска сухой вяленой рыбы, заткнутой за пояс.

Человек шёл убивать меня и взял с собой перекусить. Эта деталь показалась мне такой чудовищной и нелепой, что меня едва не вывернуло снова.

Я сглотнул горькую, кислую слюну и забрал у старшего добротный топор — наверняка, краденый или трофейный, снятый с убитого в честном бою. Затем обыскал землю в поисках своего сакса и нашёл его в трёх шагах, под слоем снега.

Немного подумав, я решил забрать и топор младшего. Я очень надеялся, что кузнец опознает работу, может, кто-то из моих людей видел такое оружие раньше.

Постоял над телами с минуту, наблюдая, как мертвенные лучи касаются их кожи. Луна не выбирала, кого освещать — она проливала свой холодный свет на всех одинаково, без жалости и без презрения.

Мысли не давали покоя и вихрились в гудящей голове. Кто мог желать моей смерти настолько сильно, чтобы нанять убийц? Кто имел людей, способных сидеть в засаде в такой мороз? Сигурд мёртв. Ульф мёртв. Харальд и Торгнир тоже мертвы. Остались только те, кто недоволен Новгородом, кто считает меня выскочкой, кто точит зубы на мою власть. Старые хёвдинги. Те, кто потерял влияние. Те, кто привык брать добычу мечом, а не строить дома топором. Имён я не знал. Но знал, что они есть. И теперь они перешли Рубикон…

— Кто бы вас ни послал, я до них доберусь, — сказал я тихо, обращаясь к мертвецам.

Слова унесло прочь, растворило в морозном воздухе, не оставив и следа.

Я развернулся и, прихрамывая, зашагал к городу.

Дорога давалась тяжело. Нога болела, с каждым шагом штанина набухала кровью и противно липла к телу. Рёбра ныли, как ростовщик, который никак не сдохнет. Левая рука висела плетью, из глубокой раны на плече всё ещё сочилась кровь, пропитывая рукав, капая на снег за спиной. Ладони саднили от содранной кожи, изрезанной о чужое оружие и острый снег. Губы запеклись кровью — своей и чужой, смешавшейся в одно целое.

Я шёл и думал.

Главное сейчас — Астрид. Она под защитой хускарлов, но если заговорщики решатся напасть, если у них хватит людей и наглости…

Я невольно прибавил шагу, заставляя себя двигаться быстрее, несмотря на боль…

Ворота Буянборга выросли из темноты внезапно: будто чёрная стена частокола выпрыгнула из-под земли. Над дозорной вышкой весело переливались огоньки факелов, раскрашивая ночь желто-оранжевой краской.

Кто-то окликнул меня сверху:

— Кто идёт? Назови себя!

Я промолчал, но подошёл ближе, в свет факела, позволяя пламени выхватить из темноты моё лицо, залитое кровью.

Дозорный смотрел секунду, другую, третью, а потом морда его вытянулась, глаза расширились.

— Конунг! — воскликнул он громко. — Эйгиль! Открывай! Живо, тролли тебя раздери! Это конунг!

Скрипнул засов, тяжёлые створки поползли внутрь, открывая проход, скрипя и жалуясь на ночную побудку.

Я шагнул в город.

Ко мне уже бежали — факелы прыгали в руках дозорных, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены домов. Среди подоспевшей троицы особенно выделялся их старший — высокий, жилистый, с рыжей бородой, закрывающей пол-лица, с глазами, которые видели столько битв, что давно потеряли счёт. Я давно знал этого типа. Это был Хравн, десятник ночной стражи. Надёжный воин, из бывших дружинников Бьёрна.

— Конунг! — Он подлетел, вглядываясь в моё лицо с тревогой и ужасом. — Откуда кровь? Кто напал на вас?

— Это не только моя, — ответил я хрипло, чувствуя, как пересохло в горле. — Хравн, слушай внимательно.

Рыжий замер, сосредоточившись.

— На тропе к дому вёльвы лежат два трупа. На меня напали. Пошли своих парней — пусть принесут тела сюда. Живо.

Хравн кивнул, развернулся к одному из своих — молодому, высокому парню с факелом.

— Бриг! Бери Стоуна, и дуйте к вёльве. Найдёте тела — тащите сюда, в город. Не медлите!

Парни тут же скрылись в темноте, спеша выполнить поручение.

— Теперь ты, — я перевёл дух. — Найди мне Эйвинда. Но только тихо! Чтобы никто не видел, не слышал и не запомнил. Приведи его сюда вместе с моими хускарлами — Гором, Алриком, Стейнаром, всеми, кто есть. Пусть идут без факелов — тенью. Я хочу всё выяснить до рассвета, пока следы свежие. И смотрите — не разбудите мне Астрид! Ей нельзя сейчас нервничать.

Хравн колебался миг, глядя на мою левую руку, на ногу, на лицо.

— Конунг, я не могу оставить вас одного. Если те, кто напал в лесу, были не одни…

— Это приказ, Хравн. — процедил я. — Иди. Я посижу здесь — подожду. Ничего со мной не случится.

— Давайте я хотя бы целителя приведу…

Я скептически посмотрел на него… Он стушевался, вспомнив, кто перед ним стоит и поспешил исчезнуть в темноте городских улиц.

Ворота закрылись за моей спиной. Дозорные на вышке смотрели в ночь, но я велел им не отвлекаться. Несколько стражников у ворот стояли в отдалении, делая вид, что охраняют, всматриваются в темноту, а на самом деле косились на меня с плохо скрываемым ужасом и любопытством. Конунг, весь в крови, хромает, садится на бревно у дозорной башни и смотрит в небо. Картина для саги, не иначе. Будут потом рассказывать внукам, как видели Дваждырождённого в ночь, когда за ним приходила смерть.

Я прислонился спиной к бревенчатой стене. Дерево пахло смолой, сыростью и временем — тем особенным запахом, который бывает только у старых крепостей, впитавших в себя пот и кровь многих поколений. Надо мной чернело небо, усыпанное звёздами — холодный, бесконечный, бездонный океан, в котором тонули все мои мысли и страхи.