Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван. Страница 17

Полярная звезда горела ярче всех. Путеводная… Та, что никогда не сходит с неба, указывая дорогу домой.

Холод пробирался под одежду, находил щели, забирался под рубаху ледяными пальцами. Кровь на лице засохла коркой, стягивала кожу, мешала дышать. Я осторожно нагнулся, боясь потревожить сломанные рёбра, зачерпнул пригоршню чистого снега и принялся тереть лицо, оттирая чужую жизнь со своей щетины, смывая чужую кровь, втирая в кожу холод и чистоту.

Снег таял, стекал за воротник ледяными ручьями, но это было даже приятно — отрезвляло, возвращало в реальность, выдёргивало из того странного, полуобморочного состояния, в котором я находился после боя.

В этот же миг над моим ухом что-то смертельно свистнуло.

— Тхук!

Стрела вошла в бревно частокола в двух пальцах от моей головы. Деревянное древко ещё дрожало, издавая низкий, печальный, заунывный гул, будто оплакивало свою неудачу.

Я рухнул плашмя, вжимаясь в снег. Сердце пропустило удар — один, второй, третий — и забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть из груди.

Стражи заорали. Кто-то побежал, кто-то зазвенел оружием, выхватывая мечи и топоры.

Я поднял голову.

На дальнем конце улицы, там, где она сворачивала к причалам, где дома стояли плотнее, а переулки вились, как змеи, стоял тёмный силуэт. Я видел его только миг — одно короткое, бесконечно малое мгновение — он уже разворачивался, бросая лук, ныряя в переулок между домами, растворяясь в ночи, как будто его и не было.

— Стоять! — заорал кто-то из стражей, бросаясь следом. — Держи его!

Но силуэт уже исчез, растаял, растворился в темноте, в лабиринте улиц и переулков, которые он знал, видно, как свои пять пальцев. Слишком быстро, слишком тихо, слишком профессионально. Как призрак. Как тень, которую породила эта проклятая ночь, чтобы закончить то, что не удалось двум «лесорубам».

Я сидел в снегу, тяжело дышал и смотрел на стрелу, торчащую из частокола.

Если бы я не наклонился за снегом…

Если бы умывался на секунду позже, дольше, медленнее…

Если бы…

Дозорные вернулись и не дали мне додумать скверную мысль. Запыхались бедолаги, обозлились.

— Ушёл, конунг. — с досадой бросил один из них. — Переулки там тёмные — даже норны заплутают… Мы обыщем каждый дом, но…

— Не найдёте, — закончил я за него. — Он уже далеко.

Я поднялся, опираясь на подбежавшего стражника, который тут же подставил плечо. Нога прострелила болью, но я даже не обратил внимания.

Я выдернул стрелу из бревна — наконечник вошёл глубоко, в самую сердцевину дерева. Древко было из ясеня, хорошее, выдержанное, не один год сушившееся в тёплом месте. Оперение — три пера, вороньих, чёрных, ровно подрезаны, подогнаны друг к другу с удивительной тщательностью. Наконечник — узкий, длинный, с тупым четырёхгранным сечением, кованый, дорогой, не для охоты на белок и зайцев. Для людей.

Я посмотрел на звёзды. На тёмные переулки, где растворился убийца. На частокол, из которого недавно торчала моя смерть.

— А говорят: два раза снаряд в одну и ту же воронку не падает, — прошептал я одними губами.

— Что-что? — переспросил молодой викинг.

— Да так… — оскалился я. — Ничего… Просто крепко за меня взялись, сволочи… Будем мстить… Ведь месть для викинга — это святое! Верно, парни⁈

— Верно, конунг!!! — хором ответили воины.

Глава 7

Пар от бани поднимался к звёздам густым белым столбом, смешиваясь с начинающейся метелью. Снежинки падали в этот пар и таяли, не долетая до земли. Воздух пах дымом и нагретой сосной.

Я шёл к бане, оставляя за спиной тёмные фигуры хускарлов. Эйвинд шагал справа, Гор и Алрик замыкали шествие. Снег поскрипывал под ногами с тем особенным, морозным звуком, какой бывает только в настоящую зиму, когда холод сковывает каждую снежинку в отдельности.

Баня стояла неподалеку от ярловского дома. Я сам выбирал для неё место, сам чертил углём на досках, как должны идти пазы, где ляжет каменка, куда уйдёт дым. Торгрим ворчал, что конунгу не пристало марать руки углем, но чертежи забрал и сделал всё точь-в-точь, как я просил. Даже лучше.

Внутри гудело тепло. Я толкнул дверь и шагнул в предбанник. Сквозь щель во внутреннюю дверь пробивался багровый свет каменки.

— Ждите здесь, — бросил я через плечо. — И смотрите в оба.

Эйвинд кивнул, прижимаясь спиной к косяку. Его лицо в полумраке казалось мертвенно-бледным. Скулы заострились, глаза ввалились, но в них горел огонь берсерка, не отыскавший себе выхода.

— Если кто сунется, — сказал он тихо, — живым не уйдёт.

Я закрыл дверь, отсекая холод и голоса.

В предбаннике было жарко. Я скинул плащ — волчья шкура, спасшая мне жизнь, тяжело шлёпнулась на лавку, оставив на досках тёмное влажное пятно. Кровь на мехе уже застыла коркой, сваляла шерсть в некрасивые сосульки.

Потом стянул куртку.

Рукав присох к ране на плече. Пришлось рвать — ткань отошла с противным липким звуком, и боль полоснула по сознанию яркой вспышкой, заставив стиснуть зубы. Я посмотрел на плечо: глубокая резаная рана тянулась от ключицы до середины бицепса. Мясо слегка разошлось, кровь медленно сочилась, но не останавливалась.

Я разделся до пояса и осмотрел всё остальное.

Рёбра украшала роспись синяков — багровых, фиолетовых, с жёлтыми разводами по краям. Два из них на ощупь отдавали тупой болью при дыхании. Нога ниже колена была порезана не хуже плеча, будто кто-то пытался вспороть мне голень тупым ножом. Глубоко, но, кажется, жилы целы.

Я повернулся к стене, где на полке стояли мои припасы. Глиняный кувшин с самогоном — «огненной водой», как называли его викинги. Мешочек с сушёным мхом. Чистые льняные полосы для перевязки. Кривая игла из рыбьей кости и сухожилия для шитья.

Всё как я и заготавливал на непредвиденный случай… Вот он и настал.

Я откупорил кувшин — резкий запах ударил в нос… Эйвинд клялся, что такой напиток может свалить с ног самого Одина, но я делал его совсем для других целей.

— Ну, с богом, — прошептал я и плеснул себе на плечо.

Боль взорвалась под кожей, вышибла воздух из лёгких. Я закусил губу до крови, вцепился пальцами в край полки, чувствуя, как дерево врезается в ладонь. Перед глазами поплыли багровые круги. Хотелось орать на всю округу, но я только мычал сквозь зубы, давясь криком.

Пот заливал глаза, капал с подбородка на грудь, смешивался с кровью, стекающей по животу.

Минута. Две. Три.

Боль отступила, оставив после себя гулкую пустоту и дрожь в коленях.

Я перевёл дух, а затем плеснул на ногу.

Это было легче. Но всё равно дыхание перехватило, и на глазах выступили слёзы, которые я не стал вытирать.

Никого вокруг не было, так что я мог позволить себе минуту слабости.

Я взял иглу, вдел в неё сухожилие. Пальцы дрожали: штопать самого себя — это не то же самое, что других…

— Давай, Рюрик, — прорычал я себе. — Ты это умеешь. Ты это делал много раз.

Первый стежок — самый трудный. Игла входит в живую плоть, протыкает кожу, выходит наружу. Я тянул нить, чувствуя, как сухожилие скользит в пальцах, как стягиваются края раны, как внутри что-то ёкает и ноет.

Второй стежок.

Третий.

Я работал быстро, стараясь не думать, что шью собственную шкуру, как портной — прохудившийся кафтан. Десять стежков на плече. Четыре — на ноге. Кровь заливала всё, пальцы скользили, пришлось то и дело вытирать их о штаны.

Когда я закончил, в глазах потемнело от боли и усталости. Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и позволил себе очередную минуту слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В голове гудело, как в пустой раковине.

Но жить можно.

Я завернул раны в чистый лён, закрепил повязки. Потом нашарил кувшин и сделал большой глоток. Самогон обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, разлился по телу обманчивым теплом.