Аудит империи (СИ) - Старый Денис. Страница 39

Тень убитого отца и страх перед безумным дедом крепко держали его за горло даже в царстве Морфея. Сколько же психологических травм скопилось в этом маленьком волчонке? И что с ним будет, если я сдохну завтра, оставив его на растерзание Меншикову и Толстому?

Хотя нет… Толстой убит. И мне еще нужно разобраться в том деле. Слишком много подозрительного.

Я глухо выдохнул, развернулся и захромал прочь. Спать им еще долго. Вчерашние страсти, крики и истерики вымотали детскую нервную систему до дна.

Для меня же сон закончился. Долгие девять часов забытья — непозволительная роскошь для человека, в чьих руках зажато горло целой империи. Но мое разрушенное тело требовало передышки.

И, хвала небесам, сегодня я проснулся без изматывающей, выкручивающей внутренности боли. Почки не горели огнем, причинное место не жгло и это было сродни чуду. Неудобно и неприятно, конечно, что моча выходил через трубку. Но уже как-то и смирился. Не настолько, чтобы считать подобное физическое состояние нормой. Но достаточно, чтобы отринуть временно вопрос здоровья и заниматься делами.

Я смогу выстоять сегодняшний день на ногах. Днем, конечно, придется выкроить час-полтора на дрему, чтобы мотор не заглох, но сейчас мой мозг был пугающе ясен.

Впереди маячило важнейшее мероприятие. Собрание акционеров корпорации «Российская империя». Я, как единственный легитимный учредитель и генеральный директор, обязан был не просто задать новый вектор развития этой прогнившей конторы, но и показать совету директоров, что я жив. Смотреть им в глаза, пока они будут гадать: надолго ли государь оклемался, или это предсмертная вспышка?

Я сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете. Январский Петербург за окнами тонул в непроглядной, черной стуже. Завывал ветер, лядяшки, в которые превращался дождь по мере приближения к грешной земле, ударяли в остекленные окна. Внутри же немного пахло костром, а от печной трубы, от изразцов в бело-синих под гжель узорах тянуло теплом и уютом. До рассвета было еще далеко, но в огромном камине уже гудело пламя, отбрасывая на стены рваные тени.

Свет нескольких канделябров выхватывал из полумрака мое лицо и руки. Я механически зачерпывал серебряной ложкой жидкую овсяную кашу с разбухшим изюмом из серебряного же блюдца и отправлял в рот. Строгая диета. Вчера я позволил себе поесть лишь к полуночи, но сегодня кухня сработала на опережение.

И там сменили ровным счетом всех. Привезли смену из Петергофа, кого-то приняли на работу из тех, кто искал место и был готов кормить императора. Плохо, что среди всех кухонных служащих треть иностранцев. Пора бы уже во всем своих, русских, специалистов иметь.

В моей прошлой жизни я терпеть не мог употреблять пищу за рабочим столом. Это признак плохого тайм-менеджмента. Но здесь… у царей, как говорится в одном старом фильме, рабочий график ненормированный. Кабинет стал моей операционной, моей столовой и моей крепостью. Я и спящим работаю, и когда ковырялся бы в неположенных местах, тоже своего рода уже работа.

Очередная ложка устремилась в рот и пока я жевал, стал сверять два документа, которые просто обязаны были «бить цифрой», но они били, лишь не так, как нужно, все по голове.

— Да ну нахрен! — мой хриплый голос возмущения разорвал тишину комнаты.

Я в сердцах швырнул гусиное перо на стол. Оно лязгнуло о край бронзовой чернильницы, разбрызгав черные капли по полированному дереву. Я усилием воли заставил себя не смести к чертовой матери эти стопки бумаг на пол.

Передо мной лежали отчеты. Точнее, то убожество, которое местные управленцы называли отчетами. Бумаги из Берг-коллегии, выписки из Коммерц-коллегии, гроссбухи из Адмиралтейства. Тонны хрустящей бумаги, пахнущей пылью, сургучом и дешевым песком, которым присыпали чернила.

Я, как опытный кризис-менеджер, привык искать в документах систему. Отклонение в двести-триста рублей (хотя для XVIII века это стоимость небольшой деревни с крепостными) я бы понял. Усушка, утруска, банальное воровство на местах или отсутстивие системного образования.

Но когда в двух смежных документах, изъятых у Адмиралтейской и Коммерц-коллегии за один и тот же период, цифры на содержание флота расходятся на тридцать… на сорок тысяч рублей⁈ Это не утруска. Это катастрофа. Сорок тысяч — это несколько линейных кораблей, испарившихся в воздухе!

Обычно моя интуиция позволяла быстро нащупать «дно» — базовый квартальный отчет, от которого можно оттолкнуться и распутать клубок. Но здесь не было дна. Здесь была черная дыра. И если бы я в нее прокричал, то это от пустоты и глубины разносилось еще очень долго.

То, что лежало передо мной, в мое время назвали бы эталонным очковтирательством. В какой-то момент я даже восхитился: неужели против меня играет гений? Теневой бухгалтер-виртуоз, чья цель — парализовать разум любого ревизора? Если так, я бы душу дьяволу продал, чтобы завербовать этого мерзавца к себе в финансовый блок!

Но, вглядываясь в кривые строчки и пляшущие столбцы цифр, я начал понимать страшную, обезоруживающую правду.

Там, где современный аудитор ищет хитроумный заговор, часто кроется обыкновенная, дремучая человеческая глупость. Глупость, помноженная на тотальную бесконтрольность и жадность. Они даже не пытались сводить баланс. Они просто писали цифры от балды, зная, что старый Петр ненавидит копаться в бухгалтерии, предпочитая махать дубинкой.

Я закрыл глаза. Вдохнул запах горящего дерева. Медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы. Истерикой делу не поможешь.

Моя рука снова потянулась к столу. Я отодвинул в сторону две предыдущие бумажные простыни, изгаженные моими попытками свести дебет с кредитом. Взял чистый, плотный лист голландской бумаги. Схватил новое перо.

— Хоть бы карандаши с ластиками были… Так и бумаги не напасешься, — бурчал я.

А есть стерки? А карандаши? Они быть должны, по идее. Нужно поинтересоваться и быстрее.

Никаких старых схем выдумывать не нужно. Я создам свою матрицу. Прямо сейчас, при свете свечей, я расчерчу им первую в истории этой страны нормальную сводную таблицу. И каждый из присутствующих сегодня на «совете директоров» умоется кровью, или сделает, когда я попрошу его заполнить пустые графы.

— Посмотрим, как вы запоете, господа президенты коллегий. Посмотрим, — злорадно сказал я.

Вот и пусть поставят свои цифры, рядом другие, каждый распишется внизу и потом будет куда, как тех щенков обгадившихся, тыкать мордой.

Стал дальше рассматривать документы, чтобы не ошибиться, не ввести ненужные колонки в таблице, ну и чего-то важного не упустить.

— Ага… Попался, шотландский хрен…

Я хищно оскалился, ткнув острием гусиного пера в плотный лист. Спустя полчаса мозгового штурма я всё-таки вычленил хотя бы одну причину этой тотальной финансовой шизофрении.

— Вице-адмирал Томас Гордон, — пробормотал я вслух, сводя данные из двух разных амбарных книг. — Подписал бумагу, что принял из казны деньги. А дальше… дальше обрыв. Никаких расписок о передаче средств подрядчикам. Зато в другом отчете, вскользь, указано, что на эти деньги на фрегаты закуплена отличная голландская парусина и обновлен такелаж.

— Голландская, мля… Своей разве нет? И канаты… пеньку же продаем и голландцам и англичанам, а у них покупаем канаты, к тому, что и свои делаем, — бормотал я себе под нос.

Тут же, относительно быстро, накидал суммы, которые государство потеряло только на оснащении трех фрегатов иностранными морскими материалами.

— Семьсот семь рублей, — сказал я после нехитрых подсчетов.

Для императора, казалась такая сумма и вовсе не должна быть видна. Но это же один из сотен эпизодов. А если тысяча таких вот несоответствий? Семьсот тысяч выходит? Вот это уже очень… слишком важно.

Я откинулся на спинку кресла, массируя виски. Фантастические дебилы. И никакого злого гения здесь не было. Просто эти люди органически не умеют работать с документами! Они до сих пор живут понятиями боярской думы. Решили, что если есть личная, устная договоренность между президентом Адмиралтейств-коллегии Апраксиным и этим Гордоном, то бумаги — это так, формальность. Ударили по рукам, купили канаты, а в казне образовалась документальная дыра размером с линкор.