Аудит империи (СИ) - Старый Денис. Страница 41

Матюшкин сдал обер-прокурора на руки гвардейцам, приказав отволочь его в одну из дальних, глухих комнат Зимнего дворца, а сам бесшумно вернулся в мой кабинет.

— Говори! — жестко потребовал я, глядя на вытянувшегося во фрунт генерала.

— Ваше Императорское Величество, — отчеканил Матюшкин. — У въезда в Зимний стоят первые сани с добром от светлейшего князя Меншикова. Свозят и золото и бумаги. Там же челяди много топчется, из тех, что близки к Петру Андреевичу Толстому. У них свои обозы, что пригнали сюда еще вчера. Все на морозе мерзнут, ждут вашей воли. Тама и детишки есть.

— За Ушаковым послали? — перебил я, пропуская информацию о взятках Алексашки мимо ушей. Сейчас меня интересовала Тайная канцелярия.

— Так точно. Но прибыл нарочный от него. Сообщил, что Андрей Иванович Ушаков скоро явится сам. Он… — генерал запнулся, отведя взгляд. — Он застрял, государь. Брал при попытке бегства в Швецию Петра Толстого. А после и прислал сюда все те обозы, что были с загубленным Толстым.

Я медленно привстал из-за стола. Обошел его, тяжело опираясь левой рукой на полированную столешницу. Замер, чувствуя, как холодный сквозняк тянет по ногам.

— В Швецию Толстой бежал? — тихо переспросил я. — Не ты первый мне это говоришь.

Задумался. Стоит ли мне считать старого лиса Толстого таким непроходимым кретином, что он вдруг решил метнуться к откровенным врагам? К шведам, у которых после Северной войны к России и лично к Петру такая ненависть, что более злого места для эмиграции не сыскать во всем мире? Да я был на двести процентов уверен: если бы опальный глава Тайной канцелярии решил бежать, Стокгольм он выбрал бы в самую последнюю очередь. Скорее в Китай бы подался или в Османскую империю! Но вероятнее всего в Священную Римскую империю. У него там должны быть связи.

Значит, Ушаков лжет. Он усиливает эффект преступлений Толстого. Для чего?

— Как Толстой был убит, знаешь? — мой голос прозвучал как лязг затвора.

Матюшкин сглотнул.

— Нарочный сказал… оказал вооруженное сопротивление при аресте. Зарублен.

Я прикрыл глаза. Я приказывал взять Толстого живым! Именно об этом шла речь. Мне нужен был этот старый интриган в цепях, чтобы выпотрошить из него все схемы заговора. А теперь он мертв. И оказал сопротивление?

Какая дешевая, несусветная чушь! Неужели у шестидесятилетнего Петра Толстого в рукаве была спрятана целая армия, или хотя бы рота отборных головорезов, чтобы он рассчитывал на успех в бою с гвардией Ушакова? Нет. Ушаков просто ликвидировал своего начальника, чтобы спрятать концы в воду и самому занять место главного инквизитора империи.

— Генерал, — я поднял на Матюшкина тяжелый, ледяной взгляд. — Отправь полуроту солдат. Найдите Ушакова. И приволоките его ко мне за шкирку. Как нашкодившего кота. Оружие отобрать прилюдно.

В глазах фанатично преданного Матюшкина мелькнуло сомнение. На секунду, не больше, но я заметил. И это было правильно. Арестовывать и тащить силой фактически нового главу госбезопасности — шаг рискованный. Но мне именно сейчас нужно держать ухо востро и стравливать этих цепных псов между собой.

Пусть Ушаков озлобится на гвардию и лично на Матюшкина, чьи люди будут бесцеремонно заламывать ему руки. Мне не нужен самостоятельный волкодав, решающий, кому жить, а кому умирать. Империи, а точнее мне — ее генеральному директору — нужен слепой исполнитель моей воли.

— Исполнять! — рыкнул я. Генерал испарился.

Я потер лицо руками и, прихрамывая, вышел из кабинета в небольшой холл. И тут же остановился.

Прямо передо мной, в полумраке коридора, стояли вице-канцлер Остерман и мой новый фаворит Бестужев. Они толкались плечами, шипя друг на друга, словно портовые шлюхи, обозленно споря о том, чья очередь первой заходить в кабинет к императору.

— Оба ко мне! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах задрожал.

Я развернулся и захромал обратно. Они ввалились следом. Замерли передо мной плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу, словно нашкодившие школьники в кабинете директора.

— Андрей Иванович, — я впился взглядом в бледное, невыразительное лицо Остермана. — Почему тебя не было вчера ночью? Подагра замучила? Или ты решил, что уже состарился и предпочитаешь спать, пока вокруг трона режут глотки? Как продвигается дело, которое я доверил тебе?

Мой голос давил, расплющивая его волю. Остерман нервно сглотнул, скосив глаза на Бестужева.

— Есть тайна превеликая, Ваше Величество, — вкрадчиво зашептал вице-канцлер. — Которую я жажду поведать тебе. Но… наедине.

Я перевел взгляд на Бестужева.

— Алексей Петрович. Выйди.

Бестужев побледнел, сделал несколько шагов назад, не смея повернуться ко мне спиной, и скрылся за дверью, плотно притворив створку.

— Говори!

Глава 18

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года

Остерман сказал, так сказал… Что? Боятся Петра? Головы, мол, рубил налево и направо. Да, я это знаю, что рубил и даже порой самолично, как во время доследования в деле Стрелецкого бунта 1698 года. Однако, как я посмотрю, к концу правления Великого, взросла поросль вельмож, которые не так чтобы и тряслись от одного взгляда монарха. Иначе как это понимать, что меня горстка вельможных аристократов задумала убить?

Слова Андрея Ивановича были тихие, вкрадчивые, падали в тяжелую тишину моего кабинета, словно капли яда в кубок с вином. Признаться, слушая его доклад о тайном собрании высших вельмож империи, где всерьез обсуждалось мое физическое устранение, я замер в глубоком внутреннем недоумении.

Я смотрел на бледное, невыразительное лицо Андрея Ивановича, на его вечно прищуренные, прячущие истинные мысли глаза, и ловил себя на парадоксальной мысли: то ли мне его прямо сейчас в кандалы заковать да на дыбу вздернуть, то ли снять с груди орден и повесить ему на шею.

Казалось бы, такие противоположности не могут уживаться в одном решении, но, как говорится, есть много в мире такого, что неподвластно нашим мудрецам. Остерман сдавал заговорщиков с потрохами, но при этом явно вел свою, многослойную игру.

— Ты был там! — грозно сказал я, прикладывая тяжелую, с металлическим набалдашником трость к столу. — Ты не остановил их!

Остерман смутился, но быстро взял себя в руки.

— Так для того и ходил, кабы разведать все, ваше величество.

— Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе, — изрек я.

— Великая мудрость, ваше величество.

А мне тут в голову пришла мысль, воспоминание из фильмов и тех книг, что читал. И нет, не по эпохе Петра, а как действовал некий петербургский генерал-губернатор Пален при Павле Петровиче. Тот чиновник так же был на собрании заговорщиков и лил елей в уши доверчивого императора, что, мол, для того и ходит, дабы знать их всех в лицо. Вот только… Пален и возглавлял заговор в ходе которого Павел был забит до смерти.

Так что ухо в остро держать нужно. Кадровый вопрос… не стоял бы он остро, то просто всех под нож, да с новыми людьми строить величие России. Так где же набрать столько грамотных и не запятнавших себя опытных чиновников?

Я вызвал к себе Шафирова, который сейчас в ссылке в Нижнем Новгороде. Я призвал еще и Волынского. Который тоже казнокрад, но, когда я изучал опыт управления в исторической ретроспективе, обратил внимание, что этот чиновник прям поднял Казанскую губернию и был очень эффективным. Я жду к себе Миниха, но это больше инженер все же…

Но когда они еще доедут. Тут не сел на самолет и в тот же день уже под моими дверями. Тут неделями можно ехать и не успеть.

И вот тут я поступил так, как никогда, ни при каких обстоятельствах не сделал бы настоящий, исторический Петр Великий. Услышав о готовящемся покушении, прежний хозяин этого тела взорвался бы яростью, начал бы крушить мебель дубинкой, орать, брызгая слюной, и немедленно кликнул бы палачей. Я же не стал поддаваться эмоциям. Холодный рассудок современного человека сковал поднимающийся в груди гнев. Я лишь непроницаемо кивнул, принимая к сведению тот факт, что меня собираются убить.