Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван. Страница 10

Эйвинд снова поднял бурдюк, потряс его у уха, услышал жалобное бульканье, сморщился. Потом протянул Лейфу скорее по привычке, чем с надеждой.

Лейф сделал один долгий глоток, а затем вытер губы краем плаща.

— Пила дружбы, — повторил он задумчиво. — Красиво. Но дружба, бывает, кончается. И тогда пила становится просто пилой. Острым куском железа.

Он помолчал, потом медленно обвёл взглядом поле. Его глаза, привыкшие замечать всё, что важно для воина, возможно, видели больше, чем я.

— Я заметил, — сказал он наконец. — Что с тобой пошли далеко не все, брат. Гранборгцев почти не видно. Лишь горстка. А ведь их больше всего должно быть здесь — на пепелище своего дома. И хёвдингов многих нет. И даже буянцев — не всех вижу. Где Халльгрим? Где сыновья Бруни? Где старый Эйольв?

— Что есть, то есть, — разочарованно выдохнул я. Пар вырвался густым белым облаком, на миг скрыв лицо друга. — Любые изменения встречают сопротивление. Всегда. Люди боятся нового. Цепляются за старое, даже если оно сожжено дотла и остались только головёшки. Это естественно. Это… очень человечно.

— Иногда это глупо, — просто сказал Лейф.

— Возможно. Но это факт. И мне придется с этим работать. Или ждать, пока необходимость сама не заставит их прийти.

— Будь осторожен, — сказал Лейф, подойдя ко мне поближе. От него пахло снегом, конской сбруей и хлебом, который он взял с собой в дорогу. — Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага. Я слышал обрывки разговоров ещё в Буянборге. Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой. Они не понимают твоих планов, Рюрик. А что люди не понимают, того они боятся. А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить. Ты нам нужен живым. Для… — он запнулся, подбирая слово, — для целостности Буяна. Ты — наш стержень. Если ты погибнешь, всё рассыплется.

— Я это предвидел. — кисло улыбнулся я. — Но…

— За это не переживай, медведь! — перебил меня Эйвинд. Его сонное похмельное выражение куда-то испарилось, сменившись привычной оскаленной ухмылкой. Он жестко хлопнул меня по спине. — Я с него глаз не спущу! И не только я. У нас тут не только пильщики, а народ с характером! Пусть только попробуют к нему сунуться. Мы им не пилой дружбы, а топором раздора между глаз вставим. Быстро научатся ценить спокойную жизнь!

Он похлопал себя по бедру, где за поясом торчала рукоять тяжелого ножа.

Лейф скептически посмотрел на него, а затем громко рассмеялся.

— Очень надеюсь на это, брат! И верю в вас! — Здоровяк снова замолчал, перевёл взгляд куда-то вдаль, за лес, туда, где лежал путь на восток. — Мне пора. Альфборг ждёт.

Недолго думая, я шагнул к другу и заглянул ему прямо в глаза — в эту синеву, в которой плавали осколки прожитых битв, потерь и боли.

— Обязательно пришли ко мне гонца, — сказал я тихо. — Как доберёшься. Чтобы я знал, что ты… цел. Что дорога была спокойной. А потом, когда решишь первые дела, я хочу знать, что там у них на уме. Да и у тебя…

Лейф твердо кивнул, принимая приказ.

— Не переживай. Я сразу отправлю весточку.

Потом его взгляд скользнул к опушке, где под сенью голых ветвей стояли крепкие воины. Добрая сотня викингов. Все в кольчугах да в теплых тулупах, с топорами и щитами за спинами.

— Ты со мной столько хускарлов направляешь, — усмехнувшись, произнёс Лейф. — С такими силами можно стать конунгом какого-нибудь прибрежного края. Или с богами поспорить. Чего со мной станется-то? Я же домой еду. В Альфборг. А не в лапы к троллям.

— Ты нам тоже нужен, — резонно заметил я. — Ты — Альфборг. А Альфборг — это восток. А восток должен быть с нами. И ты — единственный, кто может это обеспечить именем, правом и кровью. Потерять тебя сейчас… это было бы безумием. Поэтому они поедут с тобой. Чтобы я спал спокойно.

Лейф посмотрел на небо, но я заметил, как в его глазах идёт борьба между гордым воином и будущим правителем.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Пусть едут. Но чтоб не мешали! И не лезли с советами. Я не ребёнок, которого нужно нянчить.

Эйвинд, всё это время переминавшийся с ноги на ногу, вдруг фыркнул.

— Да они тебя, старина, на руках носить будут! Это я им наказал! Сказал: если у Лейфа хоть волосок с головы упадёт, то сами свои головы на блюдцах принесут! И чтоб в Альфборге он в тепле сидел и мёд пил, и чтоб слушались его! Они меня боятся больше, чем тебя. Так что расслабься и принимай командование!

Лейф повернул голову и посмотрел на Эйвинда с мальчишеской радостью.

— Я то приму… Главное — ты не подведи, дубина! Рюрика сбереги! Он мне жизнь спас. И я должен вернуть ему должок. — пробормотал здоровяк, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность.

— Сам не подведи, хромой. — отозвался Эйвинд, но его голос тоже стал мягче, без привычной ехидцы.

Друзья крепко обнялись на прощание, а затем Лейф повернулся ко мне. Мы пожали друг другу руки, и этого жеста было достаточно. Всё и так было сказано.

Лейф направился по снегу в сторону коней и вооруженных викингов, а мы с Эйвиндом стояли и смотрели ему вслед. Смотрели, как его высокая, прямая фигура удаляется, как его плащ развевается на ходу, как снег кружится вокруг него, словно провожая в путь. Смотрели, пока он не скрылся среди деревьев, а за ним, мерно позванивая железом, не потянулась тёмная лента воинов.

Долгое молчание повисло между нами, потом Эйвинд глубоко вздохнул.

— Скучно без него станет.

— Да. — согласился я. — Это точно.

— Ну, хоть ругаться будет не с кем. Он всегда такой… правильный. Надоедает иногда.

Я улыбнулся, глядя на пустую тропу.

— Ты же сам его больше всех любишь.

— Люблю. — без колебаний подтвердил Эйвинд. Он не стал отнекиваться и шутить. Просто сказал правду. — Как глупого честного и упрямого брата. Которого иногда так и хочется стукнуть, но если кто другой посмотрит на него косо — кишки выпущу.

Он наклонился, поднял свой бурдюк, потряс его с видом глубокой скорби.

— Проклятие! Пустой. Пойду, порыскаю в округе. Может, найду чего покрепче. Озяб до косточек.

Эйвинд швырнул бурдюк в сугроб, где тот бесславно утонул, и заковылял прочь, к центру лагеря, откуда уже вовсю тянуло дымом и манящим запахом варёной рыбы.

Я же продолжил глядеть на следы, оставленные Лейфом и его людьми. Они уже потихоньку запорошились свежим снегом и плавно стирались, как стирается всё в этом мире, если за этим не следить.

«Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага».

Слова друга вертелись в голове неприятной колючкой, но все это было правдой.

— Нужно будет еще раз всё проанализировать. — сказал я вслух и вновь посмотрел на своё начинание. Баня вырастала на глазах, пильщики ладили дерево, котлы кипели, а люди учились новому ремеслу.

Внезапно мне в голову прилетел снежок. Маленький, плотный и аккуратный шарик. Он рассыпался за воротник ледяной крошкой, которая тут же потекла холодными ручейками по шее.

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Мир сразу стал ярче, теплее и осмысленнее.

Астрид стояла в десяти шагах, закутанная в свой лисий полушубок. Капюшон свалился на спину, и её огненные волосы рассыпались по плечам, собирая падающий снег, как драгоценности. На её губах играла озорная улыбка. Синие глаза сверкали льдинками и смотрели на меня со смешанным выражением — нежности, вызова, и бездонного, тихого счастья.

У меня перехватило дыхание.

— Долго вы ещё тут стоять будете? — крикнула она со смешком. — Уха стынет! И мёд остывает! А я замерзла, стою, жду тебя, непутёвого!

Я не смог сдержать улыбку. Эта вспышка жизни и тепла посреди снега, топоров и мужской работы, была как внезапный аккорд прекрасной забытой песни.

— Сейчас! — крикнул я в ответ, и моё собственное слово прозвучало легче, чем всё, что я говорил сегодня.

Эйвинд, уже почти добравшийся до большого походного шатра, обернулся на её голос. Его похмельная скорбь мгновенно испарилась.

— Уха готова⁈ — завопил он, и в голосе его зазвенела настоящая, неподдельная надежда. — Я с голода помираю! И мёд, ты говоришь, есть? Астрид, ты не женщина, ты валькирия, посланная Одином! Жди нас, мы уже идем!