Лихоманка, 12 - Потапчук Людмила. Страница 3
Крис, оставив тихую Мушку в стрёмной песочнице, долго качается на качелях, тупит в телефон – перечитывает Максовы записи в ленте, перелистывает Максовы фотографии, пересматривает Максовы рисунки и прямо-таки физически удерживает себя от того, чтобы не засыпать всё околомаксово пространство лайками и комментами. На фиг, на фиг, на фиг. Молчи, Крис, скрывайся и таи.
Крис подчёркнуто спокойно разговаривает по телефону с Марией Андреевной: «Вы уже дома? А мы вот гуляем, свежий воздух, да, она ела, да, хлопья и молоко, да, сейчас уже вернёмся». Прямо-таки сочится сиропом.
Потом Крис ведёт смирненькую Мушку домой.
И вдруг замечает эту гадость. В маленькой миленькой Мушкиной ручке гадость смотрится особенно гадостно. Что-то мокрое, тряпичное, грязное до невероятия, кажется, когда-то бывшее синим. Бывшее игрушкой. И явно кишащее всякой заразой.
– Это что такое? – кричит Крис, хотя и так понятно, что это. Сгнивший кусок мусора из мёртвой песочницы. Если его оставили там другие детки, то это случилось явно в прошлом веке, не позже.
– А вот чего! – звенит Мушка. И суёт гадость Крис прямо в лицо.
Гадость пахнет плесенью, старостью и кошачьим лотком. Не орать, только не орать. Не орать на ребёнка.
– Мушка. Давай это сейчас выбросим, ага? Хорошо? – медленно и ровно говорит Крис специальным педагогическим голосом.
А вот Мушка явно не давала себе зарока не орать на Крис.
– Моё! – сиреной заходится Мушка, подпрыгнув на месте и быстро пряча гадость за спину. – Мой! Кого выбросим? Он живой, живой! Это мой, не дам выбросить! Давай лучше тебя выбросим! Ты что, он живой же!
Крис вдыхает и выдыхает несколько раз, стараясь выгнать из носа гадостный сыро-плесневый запах.
– Кто живой, Мушечка? – спрашивает она так сладенько, что даже у Марии Андреевны слиплись бы сахарные зубы.
– Дедик! Морозик! Дед-мороз! Дед-марусик! Моё дед-марусик! Мой! Уйди.
Нельзя. Ни под каким соусом нельзя приводить Мушку домой с этой гнилью в руках. Тем более папа с Марией Андреевной уже вернулись.
– Мушечка, – с ненавистью в голосе выпевает Крис. – А давай дедика-морозика во-о-он в том домике поселим. А он к тебе придёт потом, с подарками, а там ему хорошо будет, во-о-он туда давай…
Медленно, тихонечко подведи её к урне, давай, Крис, ты можешь, ну…
И тут Мушка закатывается так, что прохожие начинают оглядываться.
– В мусор! Живого! Ты чего, вообще, что ли! Ты злая, злая, плохая! Ты хочешь его убивать, убивать!
Мушка не хочет дедика-морозика в мусор. Мушка хочет забрать его домой, чтобы он жил. Мушка не хочет спрятать дедика в карман, потому что ему станет душно, а хочет нести в ручке, чтобы показать мумочке. Мушка будет спать с дедиком в одной кроватке, чтобы дедик согрелся. Мушка – добрая, а Крис – злая, а мумочка – хорошая, она разрешит.
Ну-ну.
Давай, Крис, веди этого ангелоподобного монстрика домой. Вместе с мусорным дедиком. Кому дома из-за дедика тщательно и со вкусом открутят голову от туловища? Догадайся с трёх раз. Подсказка: уж точно не Мушке.
А дома…
– Ой, – выпевает леденцовым голосом Мария Андреевна, глядя на плесневелое барахло в ладошке ненаглядной доченьки. – Какая занятная игрушка. Даже в моём детстве они были раритетом. Из чего он, интересно? Пенопласт? Я уже и не помню…
И берёт мерзотную гадость розовыми пальчиками – такими же, как у Мушки, только побольше.
– А нет, нет, кажется, вата. Ватное папье-маше, точно. Маленький какой, мне они помнятся больше. Просто чудо, Кристина, спасибо! Вы где эту прелесть купили?
«Купили». Такую прелесть кто-то ещё и продаёт! Что ещё удивительнее, кто-то, видимо, её покупает. Кто-то вроде Марии Андреевны.
– Это что у вас? – говорит отец, вразвалочку выходя в прихожую. – Такое вонючее.
Наконец-то хоть один нормальный человек.
– Это Мушка на улице нашла, – выдавливает из себя Крис.
– Не на улице! – вопит Мушка. – А в песочнице! Где дом тёти Веры!
– Маруся, – картинно удивляется Мария Андреевна. – Ты пригласила Кристину к тёте Вере в гости?
– Нет! Это она меня отвела! В тёти-Верин двор.
Мария Андреевна царственно оборачивается к Крис и смотрит на неё с кинематографическим удивлением. Типа: «Эта замарашка и есть наша новая принцесса? Не ожидала, право, не ожидала».
– Я вижу, – говорит она, – у вас была насыщенная событиями прогулка.
– Да выбросить эту штуку на помойку, и всё, – бросает отец. – Мушка, тебе деда мороза хочется? К Новому году? Я тебе куплю хорошего, не такого. Который песенки поёт.
Рано ещё, пап. Их только через месяц в магазины завезут.
– Кого выбросить? – орёт Мушка, наполняя сердце Крис злобной радостью: не только ей одной страдать от Мушкиных закидонов. – Живого? Он живой же! Живой! Вы злые, злые, нехорошие!
– Серёжик, не бушуй, – конфетит Мария Андреевна. – Запах со временем выветривается. Поселим деда на балконе пока. Да, Маруся, на балконе. Он же Дед Мороз, не замёрзнет. А там посмотрим.
И под Мушкино бурчание, под отцово несмелое недоумение, под оторопелое молчание Крис плесневелого дедика уносят на балкон. Куда, на минуточку, можно пройти только через комнату Крис. Ну, через их с Мушкой. Это у Ника отдельная комната. Потому что он мальчик. А Крис – девочка и поэтому живёт вместе с чёртовой Мушкой, не с Ником же Мушке в одном помещении ночевать. А третью комнату делят отец и Мария Андреевна.
Ту самую, которую когда-то делили отец и мать Крис и Ника.
А, чтоб вас всех.
– У меня уроки ещё, – бурчит Крис выходящей с балкона Марии Андреевне.
– Конечно, Кристиночка. Учиться – это очень важно. А я пока заберу Марусю посмотреть мультфильмы.
Да забери ты куда-нибудь уже свою Марусю насовсем. И сама туда же заберись.
Крис в кои-то веки одна в своей комнате.
Крис делает то, что позволяет себе делать только в крайних случаях – когда совсем паршиво. Открывает нижний ящик письменного стола – тот, в который никто больше не заглядывает. Потому что нельзя. Потому что это её, Крис, условие.
И ключ от этого ящика есть только у Крис.
Там, в ящике, спит она. Неправдоподобно, невозможно красивая куколка с узкой талией (какой никогда не будет у Крис), с высокой грудью (смотри пункт первый), с длинными тонкими ногами, огромными глазами и роскошными каштановыми волосами (там же смотри, если ещё непонятно).
Такая же красивая, как мама. Какой была мама, когда была жива.
Кукла из маминого детства, которая раньше хранилась у бабушки, а теперь хранится у Крис.
– Мам, – говорит Крис куколке. – Я ему не нравлюсь, вот вообще. Но это нормально, это ничего. Но хоть бы не ржал надо мной! Хоть бы не смеялся! Это уже было бы хорошо. Как будто бы я для него – человек. Мам. Я некрасивая, я знаю. Мне всё равно. Но хоть бы понимал кто. Хоть кто бы, мам. А то отец – привёл её, слушает её, слушается. Мушка эта. Ну да, ну ребёнок, но блин! Ник вообще как чужой, ему пофиг, брат, не брат. Мам, я не могу больше, честно. Мам, сделай что-нибудь. А то я отсюда сдохну. А чего, зато тебя увижу, есть ты или нет.
Мамочка. Я уже взрослая, большая. И всё равно мне тебя не хватает.
Мама. Мама. Пусть ты у меня будешь. А они все – пофиг.
Никому не говори, мам.
Не говори никому.
Прошлое и настоящее. Никита
Ник-маленький сидит на диване в большой комнате. На Нике – костюм Человека-паука. Красивый, красно-синий, с чёрной маской. Маска мешает смотреть по сторонам; если Ник глядит вправо или влево, то видит её краешки. Липучка, которая непонятно зачем приделана к маске, приклеилась к голове и колется. Штаны – тесные и короткие. И это нормально, ведь костюм Нику покупали на Новый год, а теперь уже ноябрь нового года. Года, который из нового стал старым и скоро умрёт.
– Никита, – говорит папа. – Давай-ка, друг мой, спать уже.